22 февраля 2017 г.

one year ago

через год и я родился
Через год и я родился, мб, из-за неиспользования этого презика, кой на фотку пашшол

14 декабря 2016 г.

The “Feeble-Minded” and the “Fit”: What Sanger Meant When She Talked about Dysgenics

запись из блога бумажного проекта, как всегда любопытно
13 Tuesday Dec 2016
Posted by Taylor Sullivan in Eugenics ≈ Leave a comment
TagsDysgenics, Francis Galton, Nativists, Unfit

The potential mother is to be shown that maternity need not be slavery but the most effective avenue toward self-development and self-realization. Upon this basis only may we improve the quality of the race.” (SANGER, “THE EUGENIC VALUE OF BIRTH CONTROL PROPAGANDA,” BIRTH CONTROL REVIEW, OCT. 1921, 5)

Margaret Sanger’s discussion of dysgenics provides some of the birth control advocate’s most troubling and problematic texts. Her complex perspectives have both frustrated supporters and offered fodder for those seeking to discredit her life’s work. Attempts by those with ideological, political, or other agendas to mislead opponents by avoiding fact and foregoing accuracy are not unique to the current environment. By extracting misleading soundbites from her forays into eugenics, detractors have painted Sanger as a racist and repurposed birth control as a means of controlling minority populations for decades. Manipulating Sanger’s words to support such a claim is historically inaccurate—a gross misuse of quotes without context. However, given the contested nature of the activist’s attempt to wed the function of birth control to the ideology of progressive eugenicists, exploring Sanger’s actual relationship with terms, such as dysgenics and eugenics, presents a valuable learning opportunity.

Before delving into Sanger’s actual views on the subject, it might be useful to first examine the terms dysgenics and eugenics as they were in the early part of the 20th century. The Oxford English Dictionary (OED) defines dysgenics as referring to “Racial degeneration, or its study”—that is the elements that can lead to the deterioration of the human race or subdivisions within it. Eugenics, according to the OED, is the science of selective breeding designed to improve and strengthen the human race biologically, psychologically, behaviorally, etc.
Francis Galton
Francis Galton

By the end of the nineteenth century, selective breeding as a means of controlling the country’s genetic destiny and evolutionary tract was gaining popularity as a social and political ideal in America. This movement, most popularly linked to nativist groups, possessed two notable influences. First, the popularity of biological determinism encompasses both dysgenics and eugenics and came on the heels of Charles Darwin’s cousin, Francis Galton. Galton has been credited as the father of modern eugenics and for having laid the scientific and ideological groundwork for biological determinism—for many of the selective breeding ideas American eugenicists would eventually trumpet (Selden, Steven, “Transforming Better Babies Into Fitter Families,” Proceedings of the American Philosophical Society 149.2, June 2005, 202).

Then, following Galton’s numerous publications, changes in European emigration patterns began. Americans, who valued Nordic, Germanic, and Anglo-Saxon traits, reacted defensively to new waves of immigrants, who did not possess these traits. In an attempt to both preserve and strengthen the national qualities they valued as “real American,” nativists turned to eugenics. By the early 1920s, as the movement surrounding theories of selective breeding designed to build stronger, healthier Americans had gained notable popularity, applications expanded. No longer did dysgenics and eugenics belong to the American nativists, but to a host of different groups with varying social and political aims (Selden, Steven, “Transforming Better Babies Into Fitter Families,” Proceedings of the American Philosophical Society 149.2, June 2005, 203).

It was in this atmosphere of blossoming enthusiasm that Sanger began to align the functionality of birth control with the ideology of biological determinism. In search of support from respectable professional groups, including eugenicists, Sanger highlighted how con
“The Eugenic Tree,” American Philosophical Society, 1932
“The Eugenic Tree,” American Philosophical Society, 1932

traceptives could be used to pursue “the self direction of human evolution.” But, a result of Sanger’s alignment with certain dysgenic and eugenic principles is that her work continues to be challenged even today. Perhaps most deleterious to her character are modern assertions that Sanger was a “racist promoter of genocide.” While Sanger can be considered racist and classist to the extent that many people were during the twentieth century, it is erroneous to overextend that allegation and claim the activist was a proponent of race control (“The Eugenic Tree, Announcements of the Third International Eugenics Congress,” American Philosophical Society, 1932 and Katz, Esther, “The Editor as Public Authority: Interpreting Margaret Sanger,” The Public Historian 17.1, Winter 1995, 44).

Sanger, who aimed to enmesh dysgenics, eugenics, and contraception, was primarily interested in the “racial health” of the human race versus one particular race. What the birth control advocate sought was for contraception to act as a control for the passing of “injurious,” hereditary traits on to future generations. Commenting in 1934 on the German government’s sterilization program, Sanger distinguished which hereditary traits she viewed as injurious and which hereditary traits she did not wish to involve in her eugenic mission:

I admire the courage of a government that takes a stand on sterilization of the unfit and second, my admiration is subject to the interpretation of the word ‘unfit.’ If by ‘unfit’ is meant the physical or mental defects of a human being, that is an admirable gesture, but if ‘unfit’ refers to races or religions, then that is another matter which I frankly deplore.
Sanger rejects race control, but her statement is troubling. Employing birth control and supporting forced sterilization to curtail the reproduction of those with mental or physical challenges causes even her most staunch supporters to raise an eyebrow (Sanger, “Margaret Sanger to Sidney L. Lasell, Jr.,” Feb. 13, 1934).

While unsettling to modern sensibilities, Sanger was not unique in her praise of forced sterilization. As early as 1907, the first compulsory sterilization law was passed in the United States. Specifically, the eugenicist statute passed in the state of Indiana applied to male “criminals, idiots, imbeciles, or rapists.” These groups—“criminals, idiots, imbeciles, or rapists”—coincided with Sanger’s understanding of the unfit. It is important to note that Sanger, along with other eugenicists, believed scientific studies that concluded that those with mental or physical challenges included criminals, alcoholics, drug addicts, etc. and that these groups were incapable of resisting their sexual urges. Her solution at the time, as was the state of Indiana’s solution in 1907, was sterilization. Sanger also considered gender segregation as a possible method for controlling the reproduction of the “unfit.” As science evolved its views, so did Sanger, and after the horrors of World War II, she significantly revised her views of forced sterilization (James B. O’Hara and Sanks, T. Howland, “Eugenic Sterilization,” The Georgetown Law Review 45, 1956, 22)

Beyond compulsory sterilization, Sanger’s alignment with dysgenics and eugenics materialized in her calls for the responsible breeding of the “fit” and the “unfit.” In Sanger’s eyes, “uncontrolled fertility [was] universally correlated with disease, poverty, overcrowding and the transmission of heritable taints”—in so many words, the proliferation of the “unfit.” As a result, she proposed “find[ing] effectual means of controlling & limiting the propagation of the mentally unfit, including feebleminded, psychotic & unstable, mentally retarded individuals.” Worth noting, Sanger specifically meant birth control, not abortion and never infanticide, when she spoke of controlling mentally and physically challenged populations. Her commitment to parents responsibly procreating, via the use of birth control when appropriate, long outlived her tryst with sterilization (Sanger, “The Limitations of Eugenics,” Typed speech, [Sept] 1921, Library of Congress Microfilm, LCM 130:0044 and Sanger, “[Birth Control and Controlling the Unfit Notes],” Autograph draft speech, [1938], Sophia Smith Collection, S71:1050).

To summarize Sanger’s relationship with such heated terms as dysgenics and eugenics is a dangerous task. While she married her social mission to that of progressive eugenicists—primarily in an attempt to garner mainstream support for birth control—it is difficult to easily consolidate her beliefs on this complex issue. What we can deduce from the literature she has left behind is that claims of her racism are misguided to say the least and that her dysgenic aims were colorblind. We can also conclude that Sanger understood the eugenic value of contraception to lie in strengthening and empowering the human race. She believed that “the great responsibility of parenthood” was to help diminish the potential of biological weakness in all people, but such beliefs were tempered by the science and the biases of the day. Moreover, these statements are liable to over-simplify perspectives that were more complex in nature and should be taken as the less than exact overviews that they are. Ultimately, Sanger’s campaign for the eugenic benefits of birth control was a divergence from her core mission: that every woman be freed from the shackles of unwanted pregnancy (Sanger, “The Eugenic Value of Birth Control Propaganda,” Birth Control Review, Oct. 1921, 5).

14 сентября 2015 г.


сегодня день рождения МС и вот про визит в Москву английской писательницы Трэверс 1932 года:
Вот чего не хватает в России – личного во взгляде! Повсюду тут встречаешь лица застывшие и невыразительные, а глаза стеклянные и пустые. И опасные тоже: под влиянием настроения – жестокого или фанатичного – они способны на что угодно. Как хочется видеть личности, а не личины – многократно тиражированные советские маски

3 сентября 2015 г.

new Russian mistic

Максим Вялков
Представление о том, что душа появляется у человека в момент зачатия, довольно позднее даже для христианства и появляется в богословии как явное assertio лишь во второй половине второго тысячелетия.
До этого считалось, что душа если появляется, то она "как бы неполноценная", с чем и связана практика крещения в сознательном возрасте в ранней церкви. В западных церквях этот обычай трансформировался в практику позднего причастия и поздней коефирмации после сдачи определенного экзамена. До нововведения Иоанна Павла II считалось, что умершие младенцы попадают в лимб, чистилище или даже ад, но ни в коем случае не в рай. Отчасти, здесь видны отголоски традуционизма: в ранних западных церквях считалось, что души детей рождаются от душ родителей и даже после рождения родители должны эту лушу взращивать, в чем и состоит из священная функция. Чисто технически, речь идет об инвокации души и крещение, причастие или конфирмация в сознательном возрасте — это пусковой триггер для сконструированного объекта.
В терминах восточной традиции это можно объяснить как вариант тульпы, призванной в материальный субстрат — такая трактовка вполне примиряет александрийскую антропологическую школу (Ориген, Климент, Филон), предполагавшую некое предсуществование души, и западную антропологическую школу, делавшую акцент на традуционизме и мортализме: в этом контексте, переход — есть разрыв тульпы с субстратом, что равнозначно полной аннигиляции для наблюдателя внутри нашего горизонта событий.
Это очень кореллирует с бытовыми наблюдениями: прабабушка говорила, что при пеленании детей с ними надо обязательно разговаривать, описывая все происходящее, всё проговаривать, всё описывать, даже если выбьешься из сил. Потому что ребенок всё понимает, даже если не говорит сам — на каком-то очень примитивном уровне, но понимает, и включение его в новое семантическое и символическое пространство дает развитие интеллекту. Чисто технически, происходит та самая магическая операция ин-вокации или, по-русски, вызова личности.
Вот как-то так бытовые наблюдения прабабушки совпали с антропологией прахристианской haute magie.

29 июня 2015 г.

why 1934 ?

МС прибыла в СССР после голода 1933 года, летом 34-го.

По мнению Хлевнюка 1934 — сталинская оттепель (Эти сталинские повороты, во время которых достигались максимальные результаты, тоже внимательно рассмотрены в книге), которую сменил полутеррор после убийства Кирова (дек 34), и до самого 37 года было относительно тихо. 37 и 38 гг были годами внутреннего террора, чуть не треть з/к из ЦК.

Чем была вызвана эта оттепель?
В результате Сталин решил переметнуться от сотрудничества с Германией на англо-французское и американское направление и разрядку напряжённости вообще, включая вступление в Лигу Наций (сентябрь 1934, до 14 декабря 1939, 5+ лет). Япония вышла из ЛН 27 марта 1933 года.
Об эту пору восстановили дип.отношения с Антантой, и надо было демонстрировать витрину социализма разным писателям и читателям, в т.ч. Сэнгер.

13 июня 2015 г.


1936, год запрета аборта
for comparison only:

Born in 1926, Svetlana lived through the purges and the war...[умерла 22 ноября 2011 года]
In 1967, 14 years after Stalin’s death, Svetlana Alliluyeva created an international scandal by defecting to the United States, only to return to the Soviet Union in 1984, then run away again in 1986, each escape taut with cloak-and-dagger suspense worthy of any spy thriller.
She fell in love disastrously and often, had three children from three of her four failed marriages, published several books, made a million dollars, lost a million dollars, moved from home to home with the restlessness of a nomad, abandoning the past again and again, driven by eternal disquiet, “always leaving things all over the globe,” in the words of her younger daughter, Olga, before dying nearly destitute in Wisconsin, at the age of 85, under the anonymous name of Lana Peters. Olga scattered her ashes in the Pacific Ocean.

Sullivan is an eminent biographer, with books on Margaret Atwood [феминистка] and Theodore Roethke [поэт]
the young woman in a hospital contacting her father after a difficult labor only to receive an officious letter stating: “The state needs people, even those who are born prematurely
In a rather chilling echo of Stalin’s abandonment of his oldest son, Alliluyeva abandoned her own children when she defected, at a time when her defection meant that their futures would most likely be destroyed, not to mention that she would probably never see them again. (In the end, when she did return 17 years later, her tense reunion with her son quickly led to a final estrangement, while her daughter refused to see her at all.)

The Extraordinary and Tumultuous Life of Svetlana Alliluyeva
By Rosemary Sullivan
Illustrated. 741 pp. Harper. $35.

10 июня 2015 г.

Most Influential Women

на пинтересе
Women Who Made a Difference
magnificent women with heart and soul
про Сэнгер
Elaine M Gibson • 6 days ago
1879 - 1966
BIRTH-CONTROL ADVOCATE Sanger founded the American Birth Control League, which became Planned Parenthood. The sixth of 11 children — she felt that frequent pregnancies hastened her mother's early death — Sanger worked to give us control over the means of reproduction.

6 июня 2015 г.

How foreign abortion bans hurt children

Children are in danger right now

With Memorial Day behind us and summer here, most kids in New York are finishing school or preparing for camp or dreaming of pools and extended playtime.

But this summer will be very, very different for one 10-year-old girl in Paraguay. Because she’s pregnant.

The girl’s doctors discovered the pregnancy after she complained of a stomachache. But despite the fact that the girl is 10 years old and that doctors have identified the pregnancy — the result of the girl being raped by her stepfather — as dangerous and high-risk, the Paraguayan government has refused her access to an abortion.

In Latin America and the Caribbean, seven countries ban abortion under all circumstances, even to save the life of the mother. Paraguay is not one of them. Even though the law of the land states that abortions are legal in instances that pose a significant threat to the health of the mother, the Paraguayan government continues to deny this child access to a potentially life-saving procedure. This constitutes a cruel denial of the girl’s basic human rights, tantamount to torture.

My grandmother, Margaret Sanger, founded the organizations that would become Planned Parenthood Federation of America and the International Planned Parenthood Federation — to provide education and services to men and women in an effort to end injustices like violence against women and enforced pregnancy. She believed that providing access to contraceptives and reproductive healthcare was integral in empowering women to fully engage and participate in their communities and live the lives they want. I followed in her footsteps and, as the head of Planned Parenthood New York City, heard from countless women who needlessly suffered before abortion became legal in New York.

Cases like this 10-year-old’s make it clear that that needless suffering hasn’t ended, especially if you look abroad. For instance, one out of every three women in Latin America is a mother before her 20th birthday. 20% of all adolescent pregnancies occur among girls younger than 15, and are often the result of sexual abuse within the family.

At IPPF Western Hemisphere Region clinics, we provide contraception and abortion services to women and girls who need them. What our clinic staff has seen firsthand is that blocking access to abortion and comprehensive reproductive health care doesn’t stop them from being needed, or even stop them from happening — it just keeps them from being safe. Due in large part to extensive abortion bans throughout the region, 95% of abortions in Latin America are performed in unsafe conditions that threaten the health and lives of women.

In fact, according to the World Health Organization, complications in pregnancy and childbirth are the leading cause of death among adolescent girls in developing countries. Specifically, in Latin America, girls who give birth before the age of 16 are four times more likely to die during childbirth than women in their 20s.

And yet politicians around the globe — including in Paraguay and the United States — have shut their eyes to common sense and public health by continuing to ban and criminalize abortion, even abortion in cases of rape or incest. Children should not be forced into motherhood and doctors should not be kept from providing life-saving care just because of political hurdles.

And in instances like the 10-year-old girl currently pregnant in Paraguay, government officials shouldn’t be able to act counter to the spirit of the law and put young girls in serious danger because of political whims or extreme beliefs.

That’s why a broad spectrum of human rights and international advocacy organizations are calling on the Paraguayan minister of public health and wellbeing, Dr. Antonio Barrios, to immediately intervene and grant the girl access to safe abortion services. By doing that, Dr. Barrios would be upholding Paraguayan law and following the advice of leading international medical authorities — and, potentially, saving the life of a very real girl who has already survived more trauma than a child of her age should ever be forced to encounter.

Sanger is the former President of Planned Parenthood of New York City and the current chair of the International Planned Parenthood Council. His grandmother was Margaret Sanger, who founded the birth control movement over 80 years ago.


21 апреля 2015 г.

from fb: феминизм без дураков

Lidia A. Kitaeva
На связи ваша кэп
Ежели кто-то внезапно скажет вам, что в нашей стране матриархат, то следует вопросить, давно ли в нашей стране президент женщина, а так же премьер-министр, министр обороны, чрезвычайных ситуаций, внутренних дел, а так же культуры. Попросить назвать точную дату. Так же следует поинтересоваться количеством депутатов-женщин, являются ли они подавляющим большинством в Думе (Мизулину следует тщательно игнорировать), поинтересоваться, какие законы в пользу увеличения прав женщин при одновременном отъеме прав мужчин были приняты в последнее время. Спросить, сколькими родами войск руководят женщины. Спросить, какие крупные компании под управлением женщин знает собеседник (можно в нефтегазовом секторе - в нем проще ориентироваться). Спросить, когда в последний раз академию наук России возглавляла женщина. Спросить, сколько телеканалов вещает специально для женщин и какие темы освещают эти телеканалы. Заодно узнать, сколько телеканалов в нашей стране принадлежит женщинам. Поинтересоваться, на сколько процентов женская зарплата больше мужской и какие привилегии имеют женщины в нашем обществе. Поинтересоваться, каким образом общественное сознание в нашей стране оценивает частую смену женщиной половых партнеров. Ну и для завершения беседы поинтересоваться, где по мнению собеседника место женщины в жизни. Вам гарантированы яркие и запоминающиеся впечатления от разговора.
! Чуть не забыла про скрепы - а что вы скажете про высшее духовенство всех религиозных конфессий? Не считаете ли вы, что религиозных верхах просто засилье женщин?

18 апреля 2015 г.

the USA in Russia 1920-1930s


Американский бизнес и Советский Союз в 1920-1930-е годы.

Лабиринты экономического сотрудничества

ID 19680170

Автор: Борис Шпотов

Издательство: Либроком

ISBN 978-5-397-03723-5; 2013 г.

Язык: Русский

Мягкая обложка  2014 г. 656 руб.

14 апреля 2015 г.

Pavlov's message

Konstantin Boguslavskiy

Письмо академика Павлова в Совет Народных Комиссаров.

"Пощадите же Родину и нас"


Революция застала меня почти в 70 лет. А в меня засело как-то твердое убеждение, что срок дельной человеческой жизни именно 70 лет. И потому я смело и открыто критиковал революцию. Я говорил себе: «чорт с ними! Пусть расстреляют. Все равно, жизнь кончена, а я сделаю то, что требовало от меня мое достоинство». На меня поэтому не действовали ни приглашение в старую чеку, правда, кончившееся ничем, ни угрозы при Зиновьеве в здешней «Правде» по поводу одного моего публичного чтения: «можно ведь и ушибить...»

Теперь дело показало, что я неверно судил о моей работоспособности. И сейчас, хотя раньше часто о выезде из отечества подумывал и даже иногда заявлял, я решительно не могу расстаться с родиной и прервать здешнюю работу, которую считаю очень важной, способной не только хорошо послужить репутации русской науки, но и толкнуть вперед человеческую мысль вообще. Но мне тяжело, по временам очень тяжело жить здесь – и это есть причина моего письма в Совет.

Вы напрасно верите в мировую пролетарскую революцию. Я не могу без улыбки смотреть на плакаты: «да здравствует мировая социалистическая революция, да здравствует мировой октябрь». Вы сеете по культурному миру не революцию, а с огромным успехом фашизм. До Вашей революции фашизма не было. Ведь только нашим политическим младенцам Временного Правительства было мало даже двух Ваших репетиций перед Вашим октябрьским торжеством. Все остальные правительства вовсе не желают видеть у себя то, что было и есть у нас и, конечно, во время догадываются применить для предупреждения этого то, чем пользовались и пользуетесь Вы – террор и насилие. Разве это не видно всякому зрячему! Сколько раз в Ваших газетах о других странах писалось: «час настал, час пробил», а дело постоянно кончалось лишь новым фашизмом то там, то сям. Да, под Вашим косвенным влиянием фашизм постепенно охватит весь культурный мир, исключая могучий англо-саксонский отдел (Англию наверное, американские Соединенные Штаты, вероятно), который воплотит-таки в жизнь ядро социализма: лозунг – труд как первую обязанность и ставное достоинство человека и как основу человеческих отношений, обезпечивающую соответствующее существование каждого – и достигнет этого с сохранением всех дорогих, стоивших больших жертв и большого времени, приобретений культурного человечества.

Но мне тяжело не оттого, что мировой фашизм попридержит на известный срок темп естественного человеческого прогресса, а оттого, что делается у нас и что, по моему мнению, грозит серьезною опасностью моей родине.

Во первых то, что Вы делаете есть, конечно, только эксперимент и пусть даже грандиозный по отваге, как я уже и сказал, но не осуществление бесспорной насквозь жизненной правды – и, как всякий эксперимент, с неизвестным пока окончательным результатом. Во вторых эксперимент страшно дорогой (и в этом суть дела), с уничтожением всего культурного покоя и всей культурной красоты жизни.

Мы жили и живем под неослабевающим режимом террора и насилия. Если бы нашу обывательскую действительность воспроизвести целиком, без пропусков, со всеми ежедневными подробностями – это была бы ужасающая картина, потрясающее впечатление от которой на настоящих людей едва ли бы значительно смягчилось, если рядом с ней поставить и другую нашу картину с чудесно как бы вновь выростающими городами, днепростроями, гигантами-заводами и безчисленными учеными и учебными заведениями. Когда первая картина заполняет мое внимание, я всего более вижу сходства нашей жизни с жизнию древних азиатских деспотий. А у нас это называется республиками. Как это понимать? Пусть, может быть, это временно. Но надо помнить, что человеку, происшедшему из зверя, легко падать, но трудно подниматься. Тем, которые злобно приговаривают к смерти массы себе подобных и с удовлетворением приводят это в исполнение, как и тем, насильственно приучаемым учавствовать в этом, едва ли возможно остаться существами, чувствующими и думающими человечно. И с другой стороны. Тем, которые превращены в забитых животных, едва ли возможно сделаться существами с чувством собственного человеческого достоинства.

Когда я встречаюсь с новыми случаями из отрицательной полосы нашей жизни (а их легион), я терзаюсь ядовитым укором, что оставался и остаюсь среди нея. Не один же я так чувствую и думаю?! Пощадите же родину и нас.

Академик Иван ПАВЛОВ. Ленинград 21 декабря 1934 г.

На машинописной копии письма резолюция: «т. Сталину. Сегодня СНК получил новое чепуховое письмо академика Павлова. Молотов»

АПРФ. Ф.3. Оп.33. Д.180. Л.47–50. Автограф.